Письмо для королевы. Эпизод 3B

Элоиза ещё не решила, было ли благоразумием воспользоваться советом Люсьена де Морваля, но при дворе благоразумие вообще редко служит хорошим словарём. Чаще человеком движет смесь подозрения, любопытства и того особого упрямства, которое просыпается в умной женщине, когда кто-нибудь слишком уверенно полагает, что она пойдёт именно так, как ей подсказали.

Музыкальная комната за малым салоном была почти пуста. На подставках лежали раскрытые ноты. В углу стояла виола да гамба. На стуле кто-то забыл ленту, на столике — папку из тёмной кожи.

Элоиза быстро осмотрелась. Никого.

Она подошла к папке, открыла её и увидела то, что обычный человек назвал бы скукой, а двор — судьбой: копии родословных, выписки из старых актов, список имён, одна вырванная страница. На полях одного листа красовалась короткая помета: «Сличить подпись с архивом Сен-Жермен».

Она уже собиралась спрятать бумаги обратно, когда дверь за её спиной мягко затворилась.

— Вы весьма храбры, мадемуазель, — произнёс Люсьен де Морваль. — Или, быть может, весьма недоверчивы. Я всё ещё не решил, какое из этих качеств мне нравится больше.

Элоиза закрыла папку.

— А мне, сударь, уже известно, какое из ваших качеств нравится мне меньше: привычка входить бесшумно.

— Увы, шум всегда опаздывает за мной.

Он прошёл в комнату и остановился у клавесина, точно собирался обсуждать музыку, а не подделку королевских бумаг.

Вблизи он производил ещё более опасное впечатление, чем в галерее. Некоторые мужчины красивы по милости природы. Люсьен де Морваль казался человеком, который однажды сам выбрал, каким лицом будет смотреть на мир, и с тех пор ни разу не изменил этого решения.

— Зачем вы меня сюда привели? — спросила Элоиза.

— Я вас не приводил. Я лишь указал дверь. За порог вы вошли собственной волей. Это различие иногда спасает совесть.

— Вы щедры на философию.

— Только когда не хватает правды.

Он открыл папку. На одном из листов было выведено имя: Арно де Брассак. Под ним — старые отметки о происхождении, правах, владениях, обязательствах.

— Шевалье? — спросила Элоиза.

— Шевалье — лишь видимая часть ткани. При дворе самые тяжёлые узоры всегда вышиваются с изнанки.

— Стало быть, вы не обвиняете его прямо.

— Я никого не обвиняю. Обвинение — роскошь тех, у кого в руке уже есть доказательство. У меня пока только опыт. А опыт, мадемуазель, чаще всего подсказывает мне, что бумага, всплывшая в нужный час, никогда не бывает одинокой.

Он вынул ещё один лист.

— Видите эту подпись? Это старая архивная рука, давно умершая. Её нельзя подделать случайно. Для этого нужны образцы, доступ и человек, достаточно терпеливый, чтобы годами смотреть, как сохнет чернилами чужая воля.

— И вы знаете такого человека?

— Боюсь, при дворе я знаю слишком многих.

Элоиза смотрела на него молча.

— Сударь, — сказала она, — вы говорите как союзник и двигаетесь как игрок. На чьей вы стороне?

Люсьен поднял голову.

— Вы задаёте опасно прямые вопросы.

— А вы даёте опасно красивые ответы.

Он улыбнулся — не широко, не любезно, а так, будто признал в ней достойного собеседника.

— Хорошо. Я скажу честнее, чем принято. Я не люблю, когда двор становится глупее собственной жестокости. Если кто-то желает ударить по королеве, пусть делает это открыто, шпагой, а не лживой подписью. Я слишком уважаю зло, чтобы мириться с его плохим вкусом.

Элоиза невольно усмехнулась.

— Это признание?

— Это каприз.

— И всё же вы помогаете мне.

— Я помогаю интересному ходу, мадемуазель. И, быть может, вам.

Он произнёс последнее слово мягче.

В комнате стало тише, хотя в дальних залах уже звучала музыка. Элоиза вдруг ощутила ту странную близость, которая возникает между двумя людьми не от нежности, а от общей тайны. В этом было что-то опасное и потому особенно ясное.

— Если вы действительно хотите помочь, — сказала она, — назовите имя человека под чужой ролью.

Люсьен покачал головой.

— Пока нет.

— Почему?

— Потому что, как только вы узнаете его, на вашем лице появится знание. А у вас слишком честные глаза для двора.

— Вы льстите или предупреждаете?

— Сегодня это, возможно, одно и то же.

Он отошёл к окну.

— Скажите, мадемуазель де Вильнёв, вы верите в случай?

— Зависит от того, кто о нём спрашивает.

— Прекрасный ответ. Тогда позвольте мне усомниться вместе с вами. Случайно ли именно вы нашли письмо? Случайно ли букет пришёл через руки мальчика, которого легко запугать? Случайно ли вас заметили прежде, чем вы успели решить, куда идти?

Элоиза нахмурилась.

— Вы хотите сказать, меня втянули намеренно?

— Я хочу сказать лишь, что у двора очень длинные пальцы. Иногда он толкает человека в игру именно потому, что считает его безопасным. А потом с удивлением замечает, что выбрал не ту фигуру.

— И кто меня выбрал?

— Если я узнаю это раньше вас, обещаю испытать редкую для меня добродетель и сообщить вам.

— Вы обещаете слишком изящно, чтобы я верила вам без остатка.

— Как жаль. Мне хотелось бы хоть раз быть искренним без свидетелей.

Последние слова были сказаны почти вполголоса. В них не было признания, но был оттенок усталости — слишком настоящий, чтобы быть разыгранным легко.

Элоиза впервые за всё время подумала, что этот человек может скрывать не только заговор, но и собственную рану. Мысль была опасная. Люди особенно часто гибнут от желания понять тех, кого следует только опасаться.

— Мне пора, — сказала она.

— Разумеется.

Люсьен протянул ей узкую ленту.

— Вы искали это?

Это была вторая голубая лента — точная сестра той, что Элоиза нашла у музыкальной комнаты.

— Где вы её взяли?

— На лестнице у северного крыла.

— Вы следите за мной?

— Нет. Сегодня следят все за всеми. Я лишь умею смотреть внимательнее.

Он слегка коснулся её пальцев, передавая ленту, и этого едва ощутимого касания хватило, чтобы Элоиза разозлилась — не на него, а на себя.

— Сударь, — сказала она, — если вы ещё раз заговорите со мной так, будто мы уже союзники, мне придётся выбрать между пощёчиной и доверием, а я пока не расположена ни к тому, ни к другому.

Люсьен склонил голову.

— Тогда я буду ждать, пока судьба рассудит за вас. Она, как известно, любит экономить людям время.

Когда Элоиза вышла из комнаты, музыка в залах уже зазвучала всерьёз. Дворец готовился сиять.

А у неё в рукаве лежали две одинаковые ленты и слишком много вопросов, чтобы вечер мог пройти спокойно.