Письмо для королевы. Эпизод 3A

После разговора в покоях королевы Элоиза надеялась хотя бы на час одиночества, но при дворе надежды вообще служат лишь затем, чтобы напоминать человеку о его месте. Маркиза де Савиньи распорядилась, чтобы её платье было немедленно сменено, волосы собраны иначе, а букет наконец исчез с глаз тех, кто проявлял к нему слишком сердечный интерес. Королева тем временем готовилась к вечеру с тем невозмутимым величием, которое составляет половину власти женщины, вынужденной жить среди мужчин, уверенных, будто власть принадлежит им.

Когда Элоиза вновь увидела маркизу, та уже ждала её в узком переходе за часовней.

— Идёмте, — сказала Савиньи. — У капитана д’Армана появились сомнения. Это, разумеется, самое обычное его состояние. Но сегодня они нам полезны.

— Он хочет меня допросить?

— Нет. Если бы д’Арман желал вас допросить, вы бы это уже заметили.

Они спустились по каменной лестнице, миновали две тёмные двери и вышли в длинное помещение, которое двор называл кабинетом документов, а те, кто знал цену бумаге, — настоящим сердцем дворца. Здесь хранились копии распоряжений, родословные, грамоты, завещания, свидетельства, старые и новые печати, образцы подписи, книги выдачи. Тот, кто управлял мечом, управлял телом короны. Тот, кто управлял бумагами, иногда управлял и её душой.

Габриэль д’Арман ждал у стола.

На этот раз на нём не было плаща. Тёмный камзол подчёркивал прямоту его фигуры ещё заметнее, а волосы, убранные назад без всякого щегольства, делали лицо жёстче. Он держал в руке серебряный оттиск, над которым уже погасла свеча.

— Мадемуазель, — сказал он. — Благодарю, что не попытались умереть по дороге.

— Сударь, если это была любезность, то она у вас странно воспитана.

— Я не воспитываю любезности. Они растут как придётся.

Маркиза де Савиньи оставила их вдвоём с той ясной беспощадностью, с какой умная женщина умеет устранять лишние слова.

Д’Арман положил перед Элоизой несколько листов.

— Смотрите.

Она склонилась над бумагами.

На одном листе был оттиск королевской печати. На другом — почти такой же. Почти. Для неискушённого взгляда разницы не существовало вовсе. Для человека терпеливого и внимательного она была очевидна: один из лепестков лилии был сдвинут на волос, линия короны чуть грубее, а на внутреннем кольце узора не хватало тонкой насечки.

— Подлог, — сказала Элоиза.

— Подражание, — поправил д’Арман. — Подлог бывает груб. Здесь работала рука, имевшая доступ к оригиналу.

— Откуда это у вас?

— Оттуда же, откуда у вас дурные новости в цветах. Слишком близко.

Он развернул ещё один лист. Это была выписка из реестра.

— Вот имя человека, которому сегодня должны представить свидетельство о праве вести дело короны с одним из южных домов, — сказал он. — Имя подлинное. Но бумага, подтверждающая это право, должна пройти через руки человека, которого в наших книгах нет.

— Человека под чужим именем?

— Именно.

Элоиза посмотрела на него.

— Вы уже давно это знаете.

— Давно — слово неточное. Я давно подозреваю.

— И ничего не сделали?

Он вскинул голову.

— Я сделал многое, мадемуазель. Просто не имел привычки извещать об этом дам двора.

— Тогда вам пора обзавестись новой привычкой.

В его взгляде мелькнул лёд.

— А вам — осторожностью. Если вы сегодня живы, это не потому, что так угодно роману, а потому, что ваши враги ещё не знают, сколько именно вы поняли.

Элоиза ответила не сразу.

— Сударь, — произнесла она наконец, — меня мало утешает то, что вы всё время произносите слово «живы» так, будто это редкая милость.

Он чуть смягчил тон.

— Это и есть редкая милость.

Между ними повисло молчание — не пустое, а тугое, как натянутая тетива. Элоиза вдруг ясно почувствовала, что этот человек сердит не на неё, а на обстоятельства, которые заставили его втянуть в опасность женщину, не принадлежащую его миру войны и приказов. Но привычка командовать, должно быть, давно заменила ему умение объяснять.

— Что вы хотите от меня? — спросила она.

— Сегодня вечером вы будете рядом с королевой. Вам будут говорить. Возможно, слишком любезно. Возможно, слишком случайно. Возможно, с видом людей, которые желают поразить вас ничтожной светской болтовнёй. Запоминайте всё. Особенно тех, кто сам заговорит о бумагах, именах, семейных правах и покровительстве.

— Королева уже сказала мне не доверять тому, кто заговорит первым.

— Её величество умнее многих генералов.

— А вы?

— А я не доверяю никому, кто говорит охотно.

— В таком случае вы должны ненавидеть половину двора.

— Только половину? Вы весьма великодушны.

Он показал на столик у стены.

Там лежал открытый футляр. Внутри — ничего.

— Здесь должна была находиться старая печать королевского архива, — сказал д’Арман. — Ею уже не пользуются открыто, но её оттиск достаточно близок к нынешнему, чтобы послужить образцом для искусного подражания.

— И её украли.

— Или одолжили. При дворе между этими двумя словами разница обычно состоит лишь в том, кто пишет мемуары.

Элоиза подошла ближе и заметила на внутренней обивке футляра тонкий след тёмно-красного воска.

— Этот воск новый.

Д’Арман повернулся к ней.

— Именно. Печать вынимали недавно.

— Значит, они готовят не одну бумагу. Возможно, несколько.

— Я вижу, мадемуазель, что вы умеете думать в неприятных направлениях.

— А я вижу, сударь, что вы не привыкли слышать полезную мысль от женщины.

Он впервые посмотрел на неё по-настоящему. Не как на поручение, не как на риск, не как на лицо из окружения королевы, а как на человека, который только что сделал точный ход.

— Я привык, — сказал он, — просто редко имею такую удачу.

И, не давая ей ответить, добавил:

— После первой части вечера в галерее Сен-Луи будет маленькая пауза перед оглашением документов. Если к тому времени вы заметите хоть что-нибудь необычное, вы пойдёте не к королеве и не к маркизе, а ко мне. Напрямую.

— Почему не к королеве?

— Потому что вокруг королевы слишком много глаз. Вокруг меня — только те, кого я уже проверил.

— И вы ждёте, что я поверю этому без доказательств?

— Нет. Я жду, что вы выберете между доказательствами и временем. Сегодня у нас не будет роскоши иметь и то и другое.

Он взял со стола перчатки.

— И ещё одно. Если сегодня на балу к вам приблизится Люсьен де Морваль…

— Вы произносите это имя так, будто речь идёт о яде.

— Иногда яд носят в бархате.

— Вы его подозреваете?

— Я подозреваю всех, кто слишком хорошо воспитан, чтобы говорить правду сразу.

Элоиза не стала отвечать, что это правило опасно подходит и к самому капитану д’Арману.

У выхода он вдруг сказал:

— Мадемуазель.

Она обернулась.

— Что?

— Если станет совсем опасно, не стойте гордо. Бегите.

— Это приказ?

— Это здравый смысл.

— При дворе, сударь, он кажется самым редким из ваших солдат.

На этот раз в его глазах была уже вполне различимая усмешка — короткая, сухая, но настоящая.

— Тогда берегите его, — сказал он. — Нас и без того мало.