Они ожидали, что Элоиза примкнёт к кому-нибудь.
К королеве — из преданности.
К д’Арману — из доверия.
К Люсьену — из чувства.
К Савиньи — из разума.
Двор вообще любит думать о женщинах как о существах, которые непременно должны быть чьей-нибудь стороной.
Элоиза удивила всех.
После того как Брассак был сломлен, Верне — уведён, а самые опасные бумаги — распределены между огнём, замком и молчанием, королева позвала её.
— Мадемуазель де Вильнёв, — сказала Изабелла, — вы можете остаться при мне. После случившегося мне нужны люди не только из тех, кто умеет красиво кланяться.
Это было предложение, от которого многие на месте Элоизы сочли бы себя счастливейшими женщинами королевства. Приблизиться к королеве ещё теснее, войти в круг доверия, получить вес, имя, влияние — что может быть заманчивее для молодой фрейлины без громкой семьи и большого состояния?
Элоиза поклонилась.
— Ваше величество, для меня это честь.
Королева ждала продолжения.
— Но?
— Но если я останусь сейчас, то навсегда останусь женщиной, которую выбрала буря при дворе. Я же хочу однажды стать женщиной, которая выбрала себя сама.
В комнате наступила тишина.
Маркиза де Савиньи, стоявшая чуть поодаль, впервые за всё время позволила себе едва заметную, почти невидимую улыбку.
Королева смотрела долго.
— Вы говорите опасные вещи, мадемуазель.
— Нет, ваше величество. Я говорю поздние.
И тогда королева кивнула.
— Хорошо, — сказала она. — Ступайте не с моей милостью, а со своим именем. Это дороже.
Позже, уже в галерее, Элоизу встретил Габриэль д’Арман.
— Мне сказали, — произнёс он, — что вы отказались.
— Мне сказали, — ответила она, — что вы умеете добывать новости прежде, чем они остыли.
— Это служебная привычка.
Он помолчал.
— А Морваль?
— Уехал. Или уедет. Или останется в той форме, в какой умеют оставаться его породы — наполовину присутствуя, наполовину исчезая.
— А я?
Элоиза подняла на него глаза.
Это был, быть может, первый раз, когда такой человек задал женщине вопрос почти без защиты.
— А вы, сударь, останетесь человеком, которому я буду верить, — сказала она. — Но не человеком, которому я отдам свой путь просто потому, что он надёжен.
Д’Арман принял это не легко — но достойно.
— Понимаю, — сказал он.
— Нет, — мягко ответила Элоиза. — Не вполне. Но однажды, возможно, поймёте.
Он поклонился.
— Тогда позвольте мне хотя бы остаться среди тех, кто сможет прийти, если вы позовёте.
— Это я принимаю.
Она ушла в свои комнаты и впервые за долгие дни осталась одна не в тревоге, а в ясности.
На столе лежала лента от букета, с которого всё началось. Рядом — перо, чистый лист, печать без чужой лжи. За окном светлел день.
Элоиза подошла к окну.
Город просыпался. Дворец жил дальше. Королева была спасена. Заговор — сломан. Мужчины, которых можно было бы полюбить, уже вписались в её судьбу каждый своим острым почерком. Но впервые всё это не требовало от неё немедленного выбора.
Потому что главная вещь уже была сделана.
Она перестала быть женщиной, через руки которой случайно прошла тайна.
Она стала женщиной, которая выдержала чужую игру и вышла из неё со своей волей.
А это, в конце концов, и есть самая редкая победа.